Владиміръ Высоцкій. Въ нѣкоторомъ царствѣ.

Лукоморья больше нѣтъ.

Лукоморья больше нѣтъ,
Отъ дубовъ простылъ и слѣдъ.

Дубъ годится на паркетъ—


такъ вѣдь нѣтъ:

Вышли изъ большой избы
Здоровенные жлобы,

Порубили всѣ дубы


на гробы.

Ты уймись, уймись, тоска
У меня въ груди!
Это только присказка,
Сказка—впереди.

Распрекрасно жить въ домахъ,
Что на курьиныхъ ногахъ,

Но явился всѣмъ на страхъ


Вертопрахъ.

Добрый молодецъ онъ былъ:
Бабку Вѣдьму подпоилъ,

Ратный подвигъ совершилъ—


домъ спалилъ.

Ты уймись, уймись, тоска
У меня въ груди!
Это только присказка,
Сказка—впереди.

Тридцать три богатыря
Порѣшили, что зазря

Берегли они царя


и моря—

Каждый взялъ себѣ надѣлъ,
Куръ завелъ и въ немъ засѣлъ,

Охраняя свой удѣлъ


не у дѣлъ.

Обломавъ зеленый дубъ,
Дядька ихній сдѣлалъ срубъ,

Обзавелся уймой слугъ,


съ ними грубъ.

И клянетъ все день-деньской
Бывшій дядька ихъ морской,

Промѣнявъ путь бранный свой


на покой.

Ты уймись, уймись, тоска
У меня въ груди!
Это только присказка,
Сказка—впереди.

Здѣсь и вправду ходитъ Котъ,—
Какъ направо—такъ поетъ,

Какъ налѣво—такъ загнетъ


анекдотъ.

Но, ученый сукинъ сынъ,
Цѣпь златую заложилъ

И всю выручку пропилъ,


прокутилъ.

Как-то разъ за Божій даръ
Получилъ онъ гонораръ:

Въ Лукоморьѣ перегаръ


на гектаръ!

Но хватилъ его ударъ,—
Чтобъ избѣгнуть Божьихъ каръ,

Котъ диктуетъ про татаръ


мемуаръ.

Ты уймись, уймись, тоска
У меня въ груди!
Это только присказка,
Сказка—впереди.

А Русалка—вотъ дѣла!—
Честь не долго берегла

И однажды, какъ смогла,


родила.

Тридцать три же мужика
Не желаютъ знать сынка:

Пусть считается пока


сынъ полка.

Как-то разъ одинъ колдунъ—
Врунъ, болтунъ и хохотунъ—

Предложилъ ей, какъ вѣдунъ


женскихъ струнъ:

Молъ, Русалка, все пойму
И съ дитемъ тебя возьму—

И пошла она къ нему,


какъ въ тюрьму.

Ты уймись, уймись, тоска
У меня въ груди!
Это только присказка,
Сказка—впереди.

Бородатый Черноморъ,
Лукоморскій первый воръ—

Отопретъ любой запоръ,


охъ, хитеръ!

Ловко пользуется, тать,
Тѣмъ, что можетъ онъ летать:

Зазѣваешься—онъ хвать!—


и тикать.

А коверный самолетъ
Сданъ въ музей въ запрошлый годъ—

Любознательный народъ


такъ и претъ!

И безъ опаски старый хрычъ
Бабъ воруетъ, хнычь не хнычь,

Кто нибудь ему накличь


параличъ!

Ты уймись, уймись, тоска
У меня въ груди!
Это только присказка,
Сказка—впереди.

Нѣту мочи, нѣту силъ...
Лѣшій какъ-то недопилъ—

Лѣшачиху свою билъ


и вопилъ:

«Дай мнѣ рупь, а то прибью,—
Это жъ я кормлю семью!

А не дашь—твою родню


прогоню!»

«Я ли ягодъ не носилъ?—
Снова Лѣшій голосилъ.—

А коры по скольку килъ


приносилъ!

Надрывался—издаля,
Ублажаль, какъ могъ, тебя,—

Но не цѣнишь ты меня—


ахъ ты, тля!»

Нѣтъ невиданныхъ звѣрей,
Дичи всякой, ей-же-ей:

Понаѣхало за ней


егерей...

Такъ что, значитъ, не секретъ:
Лукоморья больше нѣтъ.

Все, о чемъ писалъ поэтъ,


это бредъ.

Ты уймись, уймись, тоска,
Душу мнѣ не рань!
Разъ ужъ это присказка,
Значитъ, сказка—дрянь!

1967 г.

Главная страница.